But the place where the fly had stung Levin was evidently still sore, for he again grew pale when Oblonsky wished to refer to his reason, and hastily interrupted him.
Но место, в которое Левина укусила муха, видно, еще болело, потому что он опять побледнел, когда Степан Аркадьич хотел объяснить причину, и поспешно перебил его: