For some time he could not say anything, not so much because he feared that words might spoil the loftiness of his feelings, as because every time he wished to speak he felt that, instead of words, tears of joy would come.
Он долго не мог ничего сказать, не столько потому, что он боялся словом испортить высоту своего чувства, сколько потому, что каждый раз, как он хотел сказать что-нибудь, вместо слов, он чувствовал, что у него вырвутся слезы счастья.