An action for divorce, with the details of which he was now acquainted, seemed impossible, because a feeling of self-respect and his regard for religion would not allow him to plead guilty to a fictitious act of adultery, and still less to allow the wife he had forgiven and whom he loved to be indicted and disgraced.
Развод, подробности которого он уже знал, теперь казался ему невозможным, потому что чувство собственного достоинства и уважение к религии не позволяли ему принять на себя обвинение в фиктивном прелюбодеянии и еще менее допустить, чтобы жена, прощенная и любимая им, была уличена и опозорена.