'Yes, you see that woman Mary Nikolavna could not arrange all that,' said Levin. 'I... I must confess I am very, very glad you came. You are purity itself, and...' He took her hand and did not kiss it (to do so with death so near seemed to him unbecoming), but only pressed it, looking guiltily into her brightening eyes.
-- Да, вот эта женщина, Марья Николаевна, не умела устроить всего этого, -- сказал Левин. -- И... должен признаться, что я очень, очень рад, что ты приехала. Ты такая чистота, что... -- Он взял ее руку и не поцеловал (целовать ее руку в этой близости смерти ему казалось непристойным), а только пожал ее с виноватым выражением, глядя в ее просветлевшие глаза.