The young man repeatedly lit his cigarette at Vronsky's, talked to him, and even jostled him to prove that he was not a thing but a man; yet Vronsky still looked at him as at a street lamp, and the young man made grimaces, feeling that he was losing self-control under the stress of this refusal to regard him as human.
Молодой человек и закуривал у него, и заговаривал с ним, и даже толкал его, чтобы дать ему почувствовать, что он не вещь, а человек, но Вронский смотрел на него все так же, как на фонарь, и молодой человек гримасничал, чувствуя, что он теряет самообладание под давлением этого непризнавания его человеком.