It seemed to Levin that all that was said, not only by her, but also by Vorkuyev and Oblonsky, assumed a special importance owing to her attention and remarks.
И все, что ни говорили, не только она сама, но Воркуев, Степан Аркадьич, -- все получало, как казалось Левину, благодаря ее вниманию и замечаниям особенное значение.