'But wherein am I to blame?' he asked himself, and as usual that question suggested another: Did those others – those Vronskys and Oblonskys and those fat-calved chamberlains – feel differently, love differently, marry differently?
"Но в чем же я виноват?" -- говорил он себе. И этот вопрос всегда вызывал в нем другой вопрос -- о том, иначе ли чувствуют, иначе ли любят, иначе ли женятся эти другие люди, эти Вронские, Облонские... эти камергеры с толстыми икрами.