He felt that Yashvin, though apparently despising all emotion, was the only one who could understand the power of the passion that now filled his whole life.
Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря на то, что, казалось, презирал всякое чувство, -- один, казалось Вронскому, мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь.