Only when he came that evening, before going to the theatre, and entered her room to see in her tear-stained face the misery caused by the irremediable sorrow he had brought about, did he realize from that sweet, pathetic face what an abysm separated his tainted past from her dove-like purity, and he was horror-struck at what he had done.
Только когда в этот вечер он приехал к ним пред театром, вошел в ее комнату и увидал заплаканное, несчастное от непоправимого, им произведенного горя, жалкое и милое лицо, он понял ту пучину, которая отделяла его позорное прошедшее от ее голубиной чистоты, и ужаснулся тому, что он сделал.