Though Koznyshev's plan, which Levin had not heard to the end – of how a liberated Slavonic world, forty millions strong, should, together with Russia, commence a new epoch in history – interested him very much as something quite new to him, and though he was disturbed by curiosity and anxiety as to why he had been summoned, yet as soon as he had left the drawing-room and was alone, he immediately recollected his thoughts of the morning.
Несмотря на то, что недослушанный план Сергея Ивановича о том, как освобожденный сорокамиллионный мир славян должен вместе с Россией начать новую эпоху в истории, очень заинтересовал его, как нечто совершенно новое для него, несмотря на то, что и любопытство и беспокойство о том, зачем его звали, тревожили его, -- как только он остался один, выйдя из гостиной, он тотчас же вспомнил свои утренние мысли.