SINCE THE MOMENT when, at the sight of his beloved and dying brother, Levin for the first time looked at the questions of life and death in the light of the new convictions, as he called them, which between the ages of twenty and thirty-four had imperceptibly replaced the beliefs of his childhood and youth, he had been less horrified by death than by life without the least knowledge of whence it came, what it is for, why, and what it is.
С той минуты, как при виде любимого умирающего брата Левин в первый раз взглянул на вопросы жизни и смерти сквозь те новые, как он называл их, убеждения, которые незаметно для него, в период от двадцати до тридцати четырех лет, заменили его детские и юношеские верования, -- он ужаснулся не столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое.