The sight of Vronsky's tears made Karenin aware of the approach of that mental perturbation which other people's visible sufferings always aroused in him, and turning away his head he went toward the door without heeding what Vronsky was saying.
Алексей Александрович, увидав слезы Вронского, почувствовал прилив того душевного расстройства, которое производил в нем вид страданий других людей, и, отворачивая лицо, он, не дослушав его слов, поспешно пошел к двери.