But at the same moment he turned to look at the young man and convulsively jerked his head and neck as if his necktie were strangling him, a movement Levin knew well, and quite another expression – a wild, suffering, and cruel look – settled on his haggard face.
Но в ту же секунду он оглянулся на молодого человека и сделал столь знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, как будто галстук жал его; и совсем другое, дикое, страдальческое и жестокое выражение остановилось на его исхудалом лице.