He felt that the role of the independent man, who could have anything but wanted nothing, was beginning to pall, and that many people were beginning to think he could never do anything more than be an honest, good-natured fellow.
Он чувствовал, что это независимое положение человека, который все бы мог, но ничего не хочет, уже начинает сглаживаться, что многие начинают думать, что он ничего бы и не мог, кроме того, как быть честным и добрым малым.