When Oblonsky had gone down to his room and, after again washing, had put on his frilled nightshirt and got into bed, Levin still lingered in his room talking about various tries and unable to ask what he wanted to know.
Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах спросить, что хотел.