Tanya, affected first by pity for Grisha and then by the consciousness of her own virtuous action, also had tears in her eyes, but did not decline to eat her share of the pudding.
На Таню сначала подействовала жалость за Гришу, потом сознание своего добродетельного поступка, и слезы у ней тоже стояли в глазах; но она, не отказываясь, ела свою долю.