And when Bolgarinov at length received him with extreme politeness, evidently triumphing in his humiliation, and very nearly refused his request, Oblonsky hastened to forget it as quickly as he could; and only now on recollecting it blushed.
Когда же, наконец, Болгаринов с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это. И, теперь только вспомнив, покраснел.