He knew it was not possible to forbid Vronsky to trifle with art, knew that he and all the dilettanti had a perfect right to paint what they liked – but to him it was unpleasant.
Он знал, что нельзя запретить Вронскому баловать живописью; он знал, что он и все дилетанты имели полное право писать, что им угодно, но ему было неприятно.