Levin felt more and more that his ideas of marriage and his dreams of how he would arrange his life had been but childishness, and that this was something he had never understood and was now still further from understanding, although it was happening to him; and in his breast a tremor rose higher and higher, and the unruly tears came to his eyes.
Левин чувствовал все более и более, что все его мысли о женитьбе, его мечты о том, как он устроит свою жизнь, -- что все это было ребячество и что это что-то такое, чего он не понимал до сих пор и теперь еще менее понимает, хотя это и совершается над ним; в груди его все выше и выше поднимались содрогания, и непокорные слезы выступали ему на глаза.