'Alexis Alexandrovich, I don't recognize you!' said Oblonsky after a pause. 'Was it not you (and did we not appreciate it?) who forgave everything, and, moved just by Christian feeling, were ready to sacrifice everything?
-- Алексей Александрович, я не узнаю тебя, -- помолчав, сказал Облонский. -- Не ты ли (и мы ли не оценили этого?) все простил и, движимый именно христианским чувством, готов был всем пожертвовать?