Listening to the Countess Lydia Ivanovna and feeling the fine eyes, naive or roguish – he did not know which – of Landau fixed upon him, Oblonsky began to be conscious of a peculiar sort of heaviness in his head.
Слушая графиню Лидию Ивановну и чувствуя устремленные на себя красивые, наивные или плутовские -- он сам не знал -- глаза Landau, Степан Аркадьич начинал испытывать какую-то особенную тяжесть в голове.