Levin had by this time become accustomed to express his thoughts boldly, without troubling to put them into precise phraseology; he knew that at such loving moments as the present his wife would understand what he meant from a mere hint, and she did understand him.
Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова; он знал, что жена в такие любовные минуты, как теперь, поймет, что он хочет сказать, с намека, и она поняла его.