But he was suddenly struck by the calm and cheerful expression of Katavasov's face, and felt so sorry to lose the spiritual condition which he was evidently spoiling by his conversation, that recollecting his resolution he ceased speaking.
Но спокойное и веселое выражение лица Катавасова вдруг поразило его, и ему так стало жалко своего настроения, которое он, очевидно, нарушал этим разговором, что он, вспомнив свое намерение, остановился.