Levin continued in the same condition of delirium as before; imagining that he and his joy were the chief or only purpose of all existence, and that he need not now think or bother about anything, as other people would see to everything for him.
Левин продолжал находиться все в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что думать и заботиться теперь ему ни о чем не нужно, что все делается и сделается для него другими.