'What is he?' asked Levin, the expression of childlike rapture which Oblonsky had been admiring suddenly changing into an angry and unpleasant one.
-- Что такое Вронский? -- сказал Левин, и лицо его из того детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.