He asked for supper, and began telling her about the races; but by his tone and by his looks, which grew colder and colder, she saw that he had not forgiven her her victory, and that the obstinacy, against which she had fought, had again taken possession of him.
Он спросил ужинать и стал рассказывать ей подробности бегов; но в тоне, во взглядах его, все более и более делавшихся холодными, она видела, что он не простил ей ее победу, что то чувство упрямства, с которым она боролась, опять устанавливалось в нем.