On his way back in the train he talked with his fellow-passengers about politics and the new railways, and felt oppressed, just as in Moscow, by the confusion of the views expressed, by discontent with himself and a vague sense of shame. But when he got out of the train at his station and by the dim light from the station windows saw his one-eyed coachman, Ignat, with his coat-collar turned up, and his sledge with its carpet-lined back, his horses with their tied-up tails, and the harness with its rings and tassels, and when Ignat, while still putting the luggage into the sledge, began telling him the village news: how the contractor had come, and Pava had calved, – Levin felt that the confusion was beginning to clear away and his shame and self-dissatisfaction to pass.
Дорогой, в вагоне, он разговаривал с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но когда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком свете, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами, в сбруе с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, -- он почувствовал, что понемногу путаница разъясняется и стыд и недовольство собой проходят.