Kuzma, already scenting a substantial tip, did not leave Oblonsky for a moment. He put on his stockings and his boots for him, and Oblonsky willingly allowed him to do so.
Кузьма, уже чуявший большую дачу на водку, не отходил от Степана Аркадьича и надевал ему и чулки и сапоги, что Степан Аркадьич охотно предоставлял ему делать.