The very thought of it irritated him to such an extent that he groaned with inner pain, rose, and changed his place in the carriage and for a long while after that he sat wrapping his fluffy rug round his bony, easily-chilled legs.
Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней боли и приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный, завертывал свои зябкие и костлявые ноги пушистым пледом.