Kitty became confused; she was going to say that since this change had come over her, Oblonsky had become intolerably disagreeable to her, and that she could not see him without having the coarsest and most monstrous fancies.
Кити замялась; она хотела далее сказать, что с тех пор, как с ней сделалась эта перемена, Степан Аркадьич ей стал невыносимо неприятен и что она не может видеть его без представлений самых грубых и безобразных.