Levin tried to think of some pretext for beginning a conversation with him. He wanted to say that it was a pity Ivan had pulled the saddle-girth so tight, but that would have sounded like a reproof, and Levin desired an amicable conversation.
Он хотел сказать, что напрасно Иван высоко подтянул чересседельню, но это было похоже на упрек, а ему хотелось любовного разговора. Другого же ничего ему не приходило в голову.