But Levin had no heart to admonish him: for one thing because any reproach from him would appear to be provoked by the danger he had escaped and by the bump which had risen on his head and also because Veslovsky was at first so naively grieved, and then laughed so good-naturedly and contagiously at their general perturbation, that Levin could not help joining in the laugh.
Но Левин не имел духа выговорить ему. Во-первых, всякий упрек показался бы вызванным миновавшею опасностью и шишкой, которая вскочила на лбу у Левина; а во-вторых, Весловский был так наивно огорчен сначала и потом так смеялся добродушно и увлекательно их общему переполоху, что нельзя было самому не смеяться.