Levin involuntarily meditated upon what was taking place within his brother at that moment, but, in spite of all the efforts of his mind to follow, he saw by the expression of that calm stern face and the play of the muscle above one eyebrow that something was becoming clear to the dying man which for Levin remained as dark as ever:
Левин невольно думал вместе с ним о том, что такое совершается теперь в нем, но, несмотря на все усилия мысли, чтоб идти с ним вместе, он видел по выражению этого спокойного строгого лица и игре мускула над бровью, что для умирающего уясняется и уясняется то, что все так же темно остается для Левина.