Levin attributed this to his own worth, not knowing that Metrov, who had exhausted the matter with all his intimates, was particularly pleased to speak about it to any fresh person, and, in general, willingly spoke to everybody about the subject with which he was occupied and which was not yet clear to himself.
Он приписывал это своему достоинству, не зная того, что Метров, переговорив со всеми своими близкими, особенно охотно говорил об этом предмете с каждым новым человеком, да и вообще охотно говорил со всеми о занимавшем его, неясном еще ему самому предмете.