But after that hour another passed, a second, a third, and all the five hours that he had set himself as the longest term of possible endurance, and still the situation was unchanged; and he went on enduring, for there was nothing else to do but to endure – thinking every moment that he had reached the utmost limit of endurance and that in a moment his heart would burst with pity.
Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то же; и он все терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания.