And he pictured to himself Vronsky, happy, kind, clever, calm, and certainly never placing himself in such a terrible position as he, Levin, had been in that evening.
И он представлял себе Вронского, счастливого, доброго, умного и спокойного, никогда, наверное, не бывавшего в том ужасном положении, в котором он был нынче вечером.