Er fühlte, daß Jaschwin allein, trotz seiner anscheinenden Geringschätzung jeder weicheren Empfindung, imstande sei, die starke Leidenschaft zu verstehen, die jetzt sein ganzes Dasein ausfüllte.
Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря на то, что, казалось, презирал всякое чувство, -- один, казалось Вронскому, мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь.