Konz hän tedišti, miše minuspäi, voib olda, tuleb vepsän kelen tedomez’, ka hän siloi minei sanui, miše hänel vähän kibištaškanzi südänt, sikš ku hän mušti, kut om lopnus ezmäine kirjkelen aigkeskust, konz polttihe kirjoid, konz oli kel’tud ani pidäda kodiš kirj.
Когда она узнала, что я, возможно, стану знатоком вепсского языка, она тогда сказала мне, что у нее немного болело сердце, потому что она помнила, как закончилась первая эпоха письменности, когда сжигали книги, когда вообще было запрещено держать книгу дома.