Nügüd’ hän ei jo nägund jäižen, kut sil kerdal, konz hän ištui iknan taga da kiglaiži hänele päl, – nügüd’ hän näguihe hänele parahimuden.
Теперь он уже не казался ледяным, как в тот раз, когда он сидел за окном и хихикал над ним, — теперь он казался ему лучшим.