Hän küzui äkkid, ližasanoita, kuti tuli neche pätusehe jäl’ges pit’kid, sanatomid meletusid: — Ku bošakoine söb penzhid, söb-ik se änikoid-ki?
Он спросил вдруг, без лишних слов, словно пришел к этому решению после долгих, бессловесных размышлений: — Если обезьяна ест кусты, она ест и цветы?