Тогда Кахола Каушитакея стал спрашивать его. "Яджнявалкья, – сказал он, – объясни же мне, [что такое] Брахман, который воспринимается и не скрыт, который – Атман внутри всего". [Яджнявалкья ответил:] "Это – твой Атман внутри всего". – "Какой [Атман], Яджнявалкья, внутри всего?" – "Который выходит за пределы голода, жажды, печали, заблуждения, старости, смерти. Поистине, познав этот Атман, брахманы поднимаются над стремлением к сыновьям, над стремлением к богатству, над стремлением к мирам и ведут жизнь нищенствующих монахов. Ибо стремление к сыновьям есть стремление к богатству, а стремление к богатству есть стремление к мирам: ведь оба они – лишь стремления. Пусть поэтому брахман, отрекшись от учености, станет как дитя; затем, отрекшись и от детскости, и от учености, [станет] молчальником; затем, отрекшись и от немолчания, и от молчания, станет брахманом". – "Благодаря чему он может стать брахманом?" – "Благодаря чему он может стать [брахманом], благодаря тому [он сделан] таковым. Все остальное подвержено страданию". И тогда Кахола Каушитакея умолк.
atha hainaṃ kaholaḥ kauṣītakeyaḥ papraccha -- yājñavalkyeti hovāca | yad eva sākṣād aparokṣād brahma ya ātmā sarvāntaras taṃ me vyācakṣveti | eṣa ta ātmā sarvāntaraḥ | katamo yājñavalkya sarvāntaraḥ | yo 'śanāyāpipāse śokaṃ mohaṃ jarāṃ mṛtyum atyeti | etaṃ vai tam ātmānaṃ viditvā brāhmaṇāḥ putraiṣaṇāyāś ca vittaiṣaṇāyāś ca lokaiṣaṇāyāś ca vyutthāyātha bhikṣācaryaṃ caranti | yā hy eva putraiṣaṇā sā vittaiṣaṇā yā vittaiṣaṇā sā lokaiṣaṇā | ubhe hy ete eṣaṇe eva bhavataḥ | tasmād brāmaṇaḥ pāṇḍityaṃ nirvidya bālyena tiṣṭhāset | bālyaṃ ca pāṇḍityaṃ ca nirvidyātha muniḥ | amaunaṃ ca maunaṃ ca nirvidyātha brāhmaṇaḥ | sa brāhmaṇaḥ kena syād yena syāt tenedṛśa eva | ato 'nyad ārtam | tato ha kaholaḥ kauṣītakeya upararāma.